Песчаная буря, бедуины и маленький фотограф

Пустыня рядом с Мицпе-Рамон, Израиль, октябрь 2018

Салман встречает меня в кафе. Бедуин одет в походную одежду, на голове - куфия (платок). Смуглое серьёзное лицо, пожелтевшие белки внимательных глаз.

 

- Погода сегодня не лучшая. Песчаная буря на подходе. Повезло же тебе, - качает головой он. - Раз в 4-5 месяцев такое бывает. Но ты уже добралась, так что поедем ко мне. Только детей из школы заберём.

- Сколько у тебя детей?

- Девять. Восемь мальчиков и одна девочка.

- Ого, много.

- Да, тяжело это, - вздыхает бедуин. - Больше не хочу.

 

Салман показывает мне окрестности. Мы останавливаемся у местной школы и ждём ребятишек.

 

- Ты тоже здесь учился?

- Да. Давно это было. А сразу после школы влюбился в бразильянку, хотел уехать к ней, да только брат договорился о браке с другой девушкой. Не мог подвести его, женился, - бедуин смотрит вдаль, поглощённый ностальгией.

Мы молчим какое-то время, я решаюсь задать неловкий вопрос.

 

- Салман, а сколько будет все стоит?

- Нисколько, - простодушно отвечает он. - Ты мой гость, а не турист.

- Я так не могу.

- Понимаешь, я обычно устраиваю праздники для очень богатых людей. У вас в России их называют "олигархи". Они хорошо платят. Ты разве олигарх? Что я с тебя возьму?

 

Он прав, я совсем не олигарх. Его тон даже немного расстраивает меня. Наверно, бедуин замечает это, поэтому добавляет:

 

- Когда просишь деньги, даёшь то, за что платят. Когда не просишь, даёшь больше.

 

Прибегают ребятишки. Сначала они ведут себя тихо, увидев незнакомку, но быстро осваиваются и начинают шуметь. Мы заезжаем в магазин, песчаная буря между тем начинает усиливаться. Когда мы съезжаем с трассы в пустыню, все вокруг становится белым. Первые домики бедуинов - всего семей в округе около 40 - кажутся выстроенными из мусора: чёрные пакеты вместо стен, покосившиеся палки вместо заборов.

- Когда просишь деньги, даёшь то, за что платят. Когда не просишь, даёшь больше.

- Эти дома не очень организованны, - мягко описывает наглядную иллюстрацию пост-апокалипсиса Салман.

 

Когда мы подъезжаем к его дому - шатру, окружённому оградой из бело-желтых камней, - мне становится спокойней. Бедуин живет здесь со своей матерью, женой и детьми. Его верблюды (их у Салмана 76) сейчас гуляют далеко в пустыне, где-то на границе с Египтом.

 

Мы проходим в главную палатку, здесь живет сам Салман. Его жена и мать живут в шатре поменьше, шатер для детей и “кухня” расположились где-то на заднем дворе. Бедуин начинает готовить кофе: жарит бобы на костре, толчёт их в ступе, отстукивая незамысловатый ритм. Я тоже пробую - у меня выходят гулкие неровные звуки.

- Кофе - первое, что мы делаем, когда приходим домой. А эту музыку выбиваем, чтобы позвать соседей, - объясняет Салман. - Такой способ приготовления занимает время, но раньше время было самым ценным товаром. Чем меньше у тебя было дел, тем богаче ты был. Сегодня люди слишком спешат, не понимают, в чем настоящее богатство.  

За шатром становится совсем ничего не видно, ветер срывает валуны, придавливающие "стены" палатки к земле. Рахма, единственная дочь Салмана, падает на полотна, пытаясь прижать их своим телом и спасти нас от ветра.

 

- Раньше в такую погоду мы уходили на юг. Сейчас правительство не даёт нам передвигаться. Я много боролся с местными законами, но они хотят стереть бедуинов с лица земли. Лет через 10-20 мы будем жить в городах, а пустыню можно будет увидеть только на картинках в интернете.

 

Он говорит об этом спокойно, но именно равнодушие в голосе выдаёт всю боль за народ пустыни. В шатёр пробирается Рахма. За ней вбегает младший сын Салмана - Мансур. Ему 4 года, на год меньше, чем девочке. Оба ребёнка внимательно меня разглядывают, потом Рахма начинает что-то лопотать на бедуинском, показывая пальцами непонятные мне комбинации. Это какая-то игра вроде "камень-ножницы-бумага". Мы немного играем, я достаю камеру, чтобы запечатлеть их лица.

Такой способ приготовления занимает время, но раньше время было самым ценным товаром. Чем меньше у тебя было дел, тем богаче ты был.

Рахма приходит в восторг от фотоаппарата. Она просит дать ей пофотографировать. Я показываю, куда нажимать. Девочка жестами говорит мне, куда встать и в какую позу. Видимо, она когда-то подсматривала фотосессии туристов. Когда буря стихает, мы выходим на улицу. Рахме очень нравится процесс съёмки. Маленький Мансур пытается помочь сестре, но та ворчит, чтобы он не мешался. Дети перестают фотографировать, только когда зарядка камеры приближается к нулю.

 

Наступает время физической активности. Рахма показывает мне кувырки, я охотно повторяю ее детские трюки. Около часа мы просто дурачимся на матрасах у костра, валяемся на пыльных камнях на улице. Мне совершенно не важно, что песок уже въелся в мою кожу и волосы, такой свободы я не чувствовала давно.

 

Приходит время ужина, вся семья собирается вместе. Дети просят меня повторить разные слова.

 

- Кен ес ей босс, - говорит один из братьев, показывая на другого.

- Кен ес ей босс, - повторяю я.

 

Раздаётся смех.

 

- Ес ашма, - другой брат тычет пальцем в Рахму.

- Ес ашма.

Смех становится ещё громче. Пожилая мама Салмана - таинственная, укутанная во все чёрное 85-летняя женщина - грозит внукам пальцем. Я наконец-то понимаю, что это они дают друг другу глупые прозвища и рады, когда иностранка их повторяет.

 

Я тоже громко смеюсь. На душе теплее, чем в палатке от пламени костра. За несколько часов эти дети пустыни стали мне словно родными. Особенно маленькая Рахма, которая прямо сейчас, аккуратно придерживая чайник крохотными ручками, наливает мне тёплую сладкую жидкость. Потом садится справа, облокачиваясь на мою руку. Малыш Мансур присаживается на корточки слева. Салман смотрит на них и улыбается:

 

- Это они тебя охраняют.

 

И тут, в песчаном хаосе в тысячах километрах от дома, мне становится очень спокойно. С такими защитниками я точно не пропаду.

©2018 by Julia Smolkina